«Господи, ему ведь и двенадцати нет!» Он хотел понять, во что бы то ни стало понять, как это могло произойти, и, сжимая маленькую руку, пристально вглядывался в лицо, пытаясь обнаружить судороги смерти. Но лицо было спокойное. Ранка на виске — и все.

Убийцы разбросали кругом скатанные бумажки, на которых карандашом был написан приговор. Мартин поднял маки и положил на прежнее место. Гады! Вот гады! В левую руку мальчика они сунули красный цветок, он держал его, как держат цветы ангелы на картинках. В правой была записка: «Бог не умирает», тоже карандашом, только другим почерком. Авель лежал на сухих листьях, тоненький и холодный, как кукла. Если бы не кровь на виске, не было бы даже заметно, куда вошла пуля. Он лежал бледный, очень бледный, растрепанный, белокурый.

Теперь в лесу было особенно тихо. По-видимому, сражающиеся забыли о местах, прилегающих к усадьбе. Зачарованная тишина, сотканная из тысячи нитей, стянула одним узлом и Мартина, и убитого Авеля, и юных палачей, притаившихся во мраке чащи, и все улики, которые вели от размалеванного мальчишки и брошенной под деревом шелковой маски в сети какого-то заговора, хитрого и запуганного, как паутина. Что-нибудь изменится чуть-чуть — ну хотя бы солнце зайдет за тучу, — и сломается хрупкий механизм, все рухнет. Мартин застыл на месте; беспомощный жест пробковых дубов околдовал его. Ободранные, искривленные, старые, они простирали к небу сучья, словно оповещая мир о страшном злодеянии. Ему показалось, что лес зачарован, и он протер глаза. Все предметы как будто зажили собственной жизнью; солнце осыпало чащу золотыми дротиками; цикады прервали свою монотонную песню. Все молчало — и деревья, и звери, и люди. И Мартин подумал, что эта тишина сильнее людского суда — словно весь лес, целиком, поник под бременем зла.

Пулеметы снова застрекотали где-то у дороги.