В это время парень с белесым чубом из-под фуражки, в сапогах с отворотами размашистым шагом подошел к машине, не спрашивая разрешения, перемахнул через борт, втиснулся между сидевшими, с трудом повернув в тесном вороте рубахи крепкую шею, раздвинул в улыбке крупные белые зубы:

– Не спеши, дождик пройдет, пообветреет, тогда и покатаешься.

– У-у, оскалился! Этому жеребцу только бы и бегать пешком. Глаза твои бесстыжие! – набросилась на парня женщина. – А ты не думай, – обернулась она к Василию, – не больно-то он раскошелится. Такие-то на дармовщинку ездят.

Василий покосился на парня: что верно, то верно – «лещ» не из надежных, на каком-нибудь отвороте к деревне Копцово или Комариный Плёс выскочит на ходу, только его и видели. Дело не новое. Но, измeрив взглядом широкие плечи своего пассажира, решил: «Черт с ним. Сила, должно быть, медвежья, машина застрянет – поможет вытаскивать».

Суровым взглядом окинул тесно набитый кузов:

– Все умостились? Едем! Коль застрянем где – помогать.

Он сел в кабину рядом с изнывающим от ожидания директором Княжевым, нажал на стартер. Разбрызгивая лужи, перетряхивая на колдобинах пассажиров, полуторка, оставив чайную, стала выбираться на прямой путь к станции.

3

Дорога! Ох, дорога!

Глубокие колесные колеи, ни дать ни взять ущелья среди грязи, лужи-озерца с коварными ловушками под мутной водой, – километры за километрами, измятые, истерзанные резиновыми скатами, – наглядное свидетельство бессильной ярости проходивших машин.

Дорога! Ох, дорога! – вечное несчастье Густоборовского района. Поколение за поколением машины раньше срока старились на ней, гибли от колдобин, от засасывающей грязи.

Есть в Густом Бору специальная организация – дорожный отдел. Есть в нем заведующий – Гаврила Ануфриевич Пыпин. Он немного стыдится своей должности и, знакомясь с приезжими, прячет смущение под горькой шуточкой. «Зав. бездорожьем», – рекомендуется он, протягивая лодочкой руку.