От сломанного, выступающего концом наружу ребра сочилась темная кровь. Вся рубашка была в-пятнах. Несмотря на все, Коломб чувствовал своеобразное любопытство к своему положению. Вид мокрого темного передка рубашки страшно взволновал его, но не испугал. Волнение поддерживало его силы. Интеллект покуда молчал; организм, осваиваясь с необычайным состоянием, противился действию разрушения; сердце жестоко билось, во рту было сухо и жарко.

– Однако, – сказал Коломб, – лучше бы нам сесть в повозку и ехать. – Он упирался руками в землю, желая подняться, и застонал. – Нет, не выйдет ничего. Но вы поезжайте.

– Глупо, – сказал Брауль, развертывая бинты. – Расставьте руки. – Он стал перевязывать раненого, говоря: – Все это моя затея. Что я скажу обществу и редакции? Вам очень больно?

– Боль глухая, когда я не шевелюсь.

– Поступим так, – сказал солдат. – Мы, – я и дядя Гильом, – мигом устроим носилки, дерева здесь много, – понесем вас потихонечку, господин Коломб. А вы, значит, потерпите пока. Гильом, есть веревка?

– Есть. Хватило бы повесить кой-кого из этих стрелков.

Гильом стал шарить в повозке, а кавалерист, захватив фонарь, отправился за жердями. Скоро послышался чавкающий стук его палаша. Брауль сделал Коломбу тугую, крестообразную повязку, заставил раненого лечь на разостланный плащ и сел рядом, вздыхая в ожидании носилок.

Не желая усиливать тягостное настроение спутников разговором о своем положении, Коломб молчал. Он знал уже, что рана сквозная, и, хотя это обстоятельство говорило в его пользу, – ждал смерти. Он не боялся ее, но ему было жалко и страшно покидать жизнь такой, какой она была. Потрясение, нервность, торжественная тьма леса, внезапный переход тела от здоровья к страданию – придали его оценке собственной жизни ту непогрешимую суровую ясность, какая свойственна сильным характерам в трагические моменты. Несовершенства своей жизни он видел очень отчетливо. В сущности, он даже и не жил по-настоящему.