Помнит ли он те времена, когда мы работали вместе?

Он пристально глядит на меня и молчит, но мало– помалу я заставляю его припомнить все.

Да, он помнит Скрейю…

– А помнишь Андреса Фила и Спираль? А Петру помнишь?

– Это которую же?

– Ну Петру. Ведь у вас с ней была любовь.

– Да, конечно, помню. Мы потом долго не расста вались.

И Гринхусен снова берется за топор.

– Значит, вы долго не расставались?

– Ну да. Иначе нельзя было. А ты, я вижу, теперь важная птица.

– С чего ты взял? Это потому, что я так одет? А у тебя разве нет праздничного платья?

– Сколько ты за него отдал?

– Уж не помню, кажется, не слишком много, но вот сколько, право слово, не скажу.

Гринхусен смотрит на меня с удивлением и смеется.

– Не помнишь, сколько отдал? – Он вдруг становится серьезен, качает головой и говорит.– Ну нет, это невозможное дело. Вот что значит быть человеком со средствами.

Выходит старуха Гунхильда и, видя, что мы болтаем возле колоды, велит Гринхусену начинать красить.

– Стало быть, теперь ты взялся малярничать,– говорю я.

Гринхусен не отвечает, и я понимаю, что сболтнул лишнее.

III

Час-другой он орудует кистью, и вот уже северная стена лачуги, обращенная к морю, сверкает свежей краской. В полдень, когда наступает час отдыха, я под ношу Гринхусену стаканчик, а потом мы ложимся на землю, покуриваем и болтаем.

– Вот ты говоришь, я взялся малярничать. Нет, ка кой из меня маляр,– объясняет он.– Но если меня кто подрядит выкрасить дом, отчего не выкрасить, это мож но. Если меня кто подрядит, я всякую работу сделаю, отчего ж. А водка у тебя забористая.

Жена Гринхусена живет с двумя детьми в миле от острова, и каждую субботу он ездит к ним; а две старшие дочери уже взрослые, одна вышла замуж, и Грин хусен стал дедушкой.