Уже поздно, и мы расходимся по домам.

На следующий день лачуга выкрашена; но Гринхусен, чтобы полностью отработать поденную плату, уходит до шести часов в лес за дровами. Я беру лодку Гунхильды и отправляюсь рыбачить, чтобы мне не пришлось с ним прощаться. Я ничего не поймал, но весь продрог и поминутно поглядываю на часы. Около семи я решаю: «Наверное, он уже уехал», – и гребу обратно. Гринхусен уже на дальнем берегу, он кричит и машет мне рукой.

У меня становится тепло на душе, я словно слышу зов юности и вспоминаю Скрейю, а ведь с тех пор цела я жизнь прошла.

Я подгребаю к нему и спрашиваю:

– Ты станешь рыть колодец один?

– Нет, мне нужен подручный.

– Возьми меня! – говорю я.– Обожди, я только съезжу уплатить хозяйке.

Когда я уже на полпути к острову, Гринхусен кричит:

– Брось!.. Ночь уже скоро. Да и не пошутил ли ты часом?

– Говорю тебе, обожди минутку. Я сейчас.

И Гринхусен остается ждать на берегу. Наверное, он вспомнил, что у меня еще осталась в бутылке забористая водка.

IV

В усадьбу пастора мы приходим в субботу. Гринху сен долго раздумывал, но все же взял меня в подручные, я купил припасы и рабочую одежду, теперь на мне блуза и высокие сапоги. Я свободен, никто здесь меня не знает, я выучился ходить широким, твердым ш a г o м, а внешность у меня всегда была вполне рабочая – и лицо и руки. Жить мы будем в усадьбе, а стряпать можно в пивоварне.

Мы начали копать колодец.

Я хорошо справлялся с работой, и Гринхусен остал ся мной доволен.

– Увидишь, из тебя выйдет толк, – сказал он.

Через несколько времени к нам подошел пастор, и мы поздоровались. Это был пожилой, приветливый человек, говорил он негромко и рассудительно; вокруг глаз у него сеткой разбегались бесчисленные морщинки, от того, что он всегда ласково улыбался. Он извинился, что отрывает нас от дела, но куры без конца залезают в сад, так что придется сперва поправить забор.