– Готово, ваше благородие.

– И прекрасно, – сказал как-то особенно мягко и ласково Семен Трофимович. – Теперь садись! – И он легко втолкнул его в сани.

Сенька вытаращил на него свои мышиные глаза.

– Поставь корзину к себе на колени, – сказал, как прежде, мягко и ласково Семен Трофимович.

Сенька, продолжая таращить на него глаза, исполнил его приказание.

Семен Трофимович одобрительно кивнул головой и с кряхтением залез в сани.

– Подвинься, – попросил он Сеню.

Сеня забился в самый угол саней и, несмотря на это, оказался до боли притиснутым Семеном Трофимовичем. Сене сделалось так тесно, как теcно покойнику в гробу. Он задыхался.

– Не тесно тебе? – спросил участливо Семен Трофимович, захватив девять десятых узкого сиденья.

– Н-не, – соврал Сенька.

– А корзина не тяжела?

– Н-не, – соврал опять Сенька.

Корзина давила его колени, как надгробный памятник.

– Тогда с богом, извозчик!

Сани со скрипом и звоном полетели по снежному пуховику.

Сеня, придерживая обеими руками и подбородком корзину и изнемогая от ее тяжести, ждал, что будет дальше.

Когда они проехали полквартала, Семен Трофимович повернул к нему свое доброе, бабье лицо и спросил:

– Ты, брат, чем занимаешься?

– В порту работаю. Уголь из трюмов выгружаю, – ответил скромно Сенька.

– Та-ак-с. А работа выгодная?

– Не очень чтобы. Конкуренция. Банабаки и буцы совсем цены сбили. Прежде по рублю работали мы в день, а теперь иной раз по сорок копеек.

– А кто они, банабаки?

– Имеретины и грузины. И нанес их черт с Кавказа! Сидели бы себе там и шашлыки свои лопали.

– А буцы кто?

– Мужики. Тоже анафемы. В деревне сладкого нет, так они к нам за сладким в порт лезут.

– А ты сегодня работал?

– Где там, когда ни одного английского парохода в гавани. Лед кругом. Декохт такой в порту, что держись.