Она продолжает улыбаться.

— Что с вами? Вы боитесь меня? — шутливо спрашивает она.

Что-то действительно похожее на страх удерживает его у окна и сковывает его язык.

— Подойдите поближе, — продолжает она. — Расскажите и мне то, в чем вы сознались крошке. Я ведь знаю, что вы любите друг друга, как двое детей, затевающих вместе проказы и шалости!

Он все еще молчал — перед ней он и вправду чувствовал себя ребенком.

Маленькая наколка из ярко-красных лент придавала ей что-то материнское, и обращалась она с ним, как с мальчиком, заслужившим наказание.

Да, она имела над ним превосходство во всех отношениях, — и именно это придавало ей неотразимую прелесть.

— Что же, вы не хотите исповедаться? — спросила она еще раз.

Медленно подошел он к камину и остановился в двух шагах от нее.

— Мне не в чем исповедоваться, — пробормотал он.

— Да ведь каждый ваш взгляд выдает ваше увлечение!

— Вы ошибаетесь… — тихо ответил он.

— В вашем возрасте невозможно обойтись без идола, — продолжала она, — в крайнем случае, влюбляются в героиню прочитанного романа.

Когда она говорила, он всегда чувствовал, что его опутывает странная магическая сила. Ее красивый, слегка глуховатый голос как будто ласкал его душу. Она отлично видела, как он все больше и больше подпадал под власть того обаяния, которое она умела излучать, — и рассчитывала каждое слово, каждое движение, как в шахматной игре.

Тщетно пытался он противостоять ей — она продолжала поступать с ним, как прежде — с мухой. Он чувствовал, как она овладевала им, и если противился, то лишь потому, что хотел подольше чувствовать ее власть, — эти удары колючими ветвями роз.

Вдруг она встала и принялась шагать взад и вперед по мягким коврам. Шелест ее шелковых юбок, позвякивание золотых монет на ее шее, колыхание темного меха вокруг полного сильного тела, — все это действовало на него как пытка, вымогающая признание, а больше всего — движение шлейфа, нетерпеливо ударяющегося о пол, словно рыбий хвост ундины.