– Боже, как она выросла! – между тем лепетал Нашатырь. – Стой! А вот и надпись! «На добрую память, – прочитал он с дрожью в голосе, – дорогому и незабвенному моему папе от его маленькой Нюты».

Угольщик вскинул глаза на Швабру.

– Слышишь?! Незабвенному!… Как на памятнике! Точно я покойник какой!

– То-оч-но! – согласился Швабра.

– А ты думал – не покойник? – вдруг набросился на него Нашатырь. – Я что, по-твоему, человек?! Труп, покойник! И ты труп, все мы, дикари, – трупы и живем в порту, как в могиле…

– Ну, поехала!… Стара штука! Зна-а-ем! Ты вот лучше прочитай, что пишут.

Нашатырь только теперь вспомнил о письмеце – вчетверо сложенной розовой и душистой бумажке и стремительно развернул ее.

– «Милый папа! – прочитал он. – Ты, наверно, забыл свою Нюточку. Она теперь большая и шлет тебе свою карточку. Она прилежно учится и играет. Папа! Ты все еще сердишься? Мама три месяца была при смерти. Теперь, слава богу, она здорова, кланяется тебе и просит забыть „все“… Приезжай к нам в Киев на Светлые праздники…»

Дальше несчастный отец прочитал, как много трудов стоило ей и матери узнать о его местонахождении и как они постоянно молят за него бога.

Угольщик дочитал и спрятал свою лохматую голову на груди у товарища.

Он рыдал, вздрагивал всем телом, и, глядя на него, тихо заплакал добрый и честный товарищ.

Нашатырь наконец успокоился.

– Что, поедем? – спросил полушутливо Швабра.

Угольщик отрицательно качнул головой.

– Отчего же?

– Поздно, поздно! – прошептал печально Нашатырь.

Угольщик, однако, раздумал.

– Еду! – решительно заявил он на следующий день Швабре и стал готовиться к отъезду. Он стал торговать у приютского сторожа пиджак и жилетку, а у сносчика одного – шапку.

– Вот, – говорил он Швабре, – поеду! Брошу пить, помирюсь с женой и поцелую Нюточку. А там… Смерть не за горами. Знаю! Жить нам недолго…