Крупным планом — голова девушки.
— Это его девушка. Вот увидишь.
Это довольно красивая голова, коротко остриженная, величественно сидящая на шее. Зритель едва начинает оценивать ее изящную лепку — скверная пленка не дает ясного впечатления о ней, — как голова исчезает и вместо нее появляется полный пожилой мужчина, играющий на саксофоне. Фильм становится непонятным — в духе более современных киностудий на континенте: саксофонист стал центром какого-то водоворота; лица появляются и исчезают; фрагментарные титры пропадают раньше, чем их успевают прочесть.
— Ну, это, по-моему, дурость.
На более дорогих местах голос с кембриджским акцентом произносит:
— Экспрессионизмус.
Гледис толкает локтем Аду и говорит:
— Иностранец.
После нескольких смен перспективы фокус неожиданно становится стереоскопически четким. Девушка сидит за столом, подавшись к молодому человеку, который подносит огонек к ее сигарете. Трое или четверо других подходят и садятся за стол. Все они в вечерних платьях.
— Нет, Ада, это не комедия, это светская жизнь.
— Светская жизнь тоже иногда бывает комичной. Вот увидишь.
Девушка говорит, что ей нужно уйти.
— Адам, я должна. Мама думает, я пошла в театр с тобой и с твоей матерью. Не представляю, что произойдет, если она обнаружит, что меня нет дома.
Все оплачивают счета и расходятся.
— Слушай, Гледис, по-моему, он слегка перебрал, так ведь?
Герой с героиней уезжают в такси.
На середине Понт-стрит героиня останавливает машину.
— Адам, ближе подъезжать не надо. Леди Р. услышит.
— Доброй ночи, дорогая Имогена.
— Доброй ночи, Адам.
Она колеблется несколько секунд, потом целует его.