– Можно вылезти по моей водосточной трубе, – сказал он, быстро оценив обстановку, – у меня там чердачное окно и оттуда рукой подать до конька крыши.

Размашистым жестом он потуже запахнулся в халат, решительно затянул пояс, чуть шаркая шлепанцами, вернулся по лестничной площадке к своей двери и распахнул ее перед Элинор.

– Наверное, попугая там уже нет, – сказала она. – Он… Он, наверное, улетел… Он мне сегодня не понадобится, большое спасибо.

– Что вы! Ужасно, если потеряется такой прекрасный попугай! – простонала миссис Ленникот.

– Но как же я…

– Да ну вас, – вдруг произнес глубокий голос мистера Ленникота. – Девушка в ваши годы должна прыгать, как кошка. Нет, послушайте, вам и не придется. Я пойду и поймаю его, а вы высунетесь из окна и его у меня возьмете.

– Надо будет его сунуть во что-нибудь, – сказала миссис Ленникот. – Погодите-ка, я принесу картонку.

Она принесла картонку в пестрых разводах и с какой-то французской фамилией. Картонка была такая большая, что Элинор пришлось обнять ее обеими руками и прижать подбородком, чтоб удержать. Ветер задувал в окно мистера Ленникота; шторы рванулись навстречу, когда, вся напрягшись от ужаса, Элинор шагнула через порог следом за одраконенной спиной и оставила позади миссис Ленникот, лестничную площадку и единственный (кроме смерти) путь к отступлению. В комнате пахло сигаретами и мужскими притирками и был скошенный потолок. Она вспомнила про все эти жуткие книги и еще тесней прижала к себе картонку, не только физически, но и морально на нее опираясь.

Мистер Ленникот, стиснув зубы, держался за подоконник и тянул одну ногу к водосточной трубе. Элинор думала о том, придется ли ей опознавать тело и насколько это ее скомпрометирует. Она не отрываясь смотрела на мистера Ленникота, который, согнувшись вдвое, как воин-индеец, лез по водосточной трубе, пока он не миновал окно и не исчез из виду.