– Чего так? – хмуро спросил я.

– В торговле она работала, понял?

– Ну и что?

– Я же тебе говорю, в торговле она работала и левака дала с завмагом.

– А!

– Ничего не понимаю, – сказал он, тараща глаза на дорогу. – Ничего не понимаю, хоть ты убей.

Я всунул ему в рот сигарету и дал огня. Он неумело запыхтел.

– Ничего не понимаю. Завмаг такой толстый, старый, а она девчонка с тридцать девятого года.

– Баб не поймешь, – сказал я.

– Верно. Бабу, может, труднее понять, чем мужчину.

– Плюнь, – сказал я. – В конечном счете выгнал – и правильно сделал. Найдешь здесь себе эстоночку.

– Как же найдешь! Не допросишься.

– Давай организуем союз русских холостяков, а?

Он засмеялся.

– Тебя как зовут?

– Валя.

– А меня Женя. Давай повстречаемся, а?

– Давай.

– Вот этот телефон запиши, – он ткнул пальцем в дощечку справа от руля.

На ней было написано: «Как вас обслужили, сообщите в диспетчерскую по телефону 2-41-59». Я записал.

Показалось модернистское здание мотоклуба.

– Пока, – сказал я. – Обязательно позвоню, Женька.

– Будь здоров, – он протянул мне руку. – Понимаешь, жить без нее не могу, без Люськи.

Он сдвинул фуражку на затылок, и я увидел, что он лыс.

– Не психуй, Женя, – сказал я. – Все устроится.

Во дворе мотоклуба стояла вся наша техника: темные туши «тон-вагена» и «лихт-вагена», «Газ-69», автобус, а над всем этим, как шея загадочного жирафа, повисла стрела операторского крана. На балконе, освещенный луной, сидел в одной майке Барабанчиков. Он наигрывал на гитаре и пел, томясь:

Ах, миленький, не надо.

Ах, родненький, не надо…

«Может быть, это Барабанчиков сочинил поэму „Проститутка“, – подумал я и по стене, в тени, чтобы он меня не заметил, прошел в вестибюль. Здесь я подсел к телефону и набрал 2-41-59.

Длинные гудки долго тревожили ухо. Я отражался в зеркале, бледный, хорошо одетый молодой человек. Завтра натяну брезентовые штаны и свитер, наемся как следует и буду толкать тележку.