Случай подвернулся, когда после полдника мы вдвоем с ним сидели на веранде — я начал зевать, сказал, что пойду сосну часок, а сам спрятался за шторой в зале. Это требовало определенной… нет, не смелости… не отваги… ведь в этом было что-то от провокации — но и в нем самом было много от провокатора, поэтому это можно назвать как бы «провоцированием провокатора». И это подглядывание из-за шторы было с моей стороны первым откровенным нарушением нашего сосуществования, переходом к чему-то тайному в наших отношениях.

А ведь сколько раз мне ни случалось взглядывать на него, когда он, занятый чем-то, не отвечал мне взглядом на взгляд, я всегда чувствовал, будто совершаю подлость — потому что он становился подлым. И несмотря на это, я спрятался за шторой. Он сидел еще довольно долго, вытянув ноги, как я его и оставил. Смотрел на деревья.

Но вот он шевельнулся, встал. Начал медленно прогуливаться перед домом… потом свернул в аллею, отделяющую сад от парка. Я осторожно крался за ним, стараясь не терять его из виду. Мне уже казалось, что я попал на след.

Ведь в саду, у погреба с картофелем, была Геня — неужели он направляется туда? Нет. Он углубился в боковую аллейку, ведущую к пруду, остановился у воды и посматривал, а лицо у него было лицом гостя, туриста… Значит, прогулка его была только прогулкой — я уже хотел уйти, и во мне рождалась уверенность, что все мной в мечтах взлелеянное было лишь моей фата-морганой (потому что я чувствовал, что этот человек должен иметь нюх на такие вещи и, если он ничего не пронюхал, значит, ничего и не было), — как вдруг я увидел, что он возвращается на большую аллею, и пошел за ним.