Не могло быть никаких уверток. Я его вывел на чистую воду, он — меня. Он увидел того, кто за ним подсматривал. Мы шли друг на друга, и, должен признаться, мне стало не по себе, ведь теперь что-то между нами должно радикально измениться. Я знаю, что он знает, что я знаю, что он знает, — прыгало у меня в мозгу. Нас еще разделяло довольно большое расстояние, когда он закричал:

— А, пан Витольд, вышли подышать свежим воздухом!

Это было театрально произнесено — это «а, пан Витольд» в его устах было наигрышем, он никогда так не говорил. Я туповато ответил:

— В самом деле…

Он взял меня под руку — чего раньше никогда не делал — и сказал так же гладко:

— Что за вечер, как благоухают деревья! Может быть, нам вместе совершить эту прелестную прогулку?

Я ответил с той же менуэтной куртуазностью, потому что его тон передался мне:

— О, с превеликим удовольствием, это было бы восхитительно!

Мы направились в сторону дома. Но это уже не было обычной прогулкой… мы как бы шествовали в сад в новом воплощении, почти торжественно, чуть ли не под звуки музыки… и я подозревал, что попался в силки какого-то его решения. Что с нами произошло? Впервые я ощущал его как враждебную силу, как непосредственно грозящую опасность.

Он все еще по-товарищески держал меня под руку, но близость его была циничной и холодной. Мы прошли мимо дома (при этом он, не умолкая, восхищался «гаммой светотени» при закате солнца), и я заметил, что мы кратчайшей дорогой прямо по газонам идем к ней… к девочке… а парк, действительно охваченный игрой света и тени, был букетом и сверкающей лампой, черной от елей и сосен, вздыбившихся, ощетинившихся. Мы шли на нее. Она смотрела на нас и сидела на мешке, с ножиком! Фридерик спросил:

— Не помешали?

— Нет, что вы. С картошкой я уже закончила.

Он поклонился, сказав громко и гладко:

— Тогда нельзя ли вас попросить, барышня, составить нам компанию в этой вечерней прогулке?