Энни сказала:

— Сними шапку, Гуилим, и поухаживай за миссис Уильямс.

И она переставила лампу на спеленатую фисгармонию, разложила белую скатерть с чайными пятнами посредине, накрыла — ложечки, чашечки — стол на пятерых.

— Не стоит из-за меня хлопотать, моя милая, — сказала миссис Уильямс. — Ах, какая прелестная лисичка. — И палец её просверкал в сторону стеклянных ящиков.

— Это настоящая кровь, — сказал я Джеку, и мы забрались на диван у стола.

— Ну прямо, — сказал он. — Красные чернила.

— Ой, в ботиночках! — сказала Энни.

— Не топчи диван, Джек, будь умницей.

— А не чернила — так краска.

Гуилим сказал:

— Позвольте вам предложить кекса, миссис Уильямс?

Энни загремела чашками:

— В доме ни кусочка кекса. Забыли заказать в лавке. Ох, миссис Уильямс!

Миссис Уильямс сказала:

— Пожалуйста, чашечку чая, и всё.

Она вся взмокла, пройдя от машины пешком. Пудра размазалась. Сверкая кольцами, миссис Уильямс утирала лицо.

— Три кусочка, — сказала она. — И я не сомневаюсь, Джеку будет у вас очень хорошо.

— И даже отлично. — Тут Гуилим сел.

— Вы уж отведайте персиков, миссис Уильямс, они очень вкусные.

— А как же, целую вечность хранились.

Снова Энни на него загремела чашками.

— Персиков не надо, спасибо, — сказала миссис Уильямс.

— Ах, попробуйте, миссис Уильямс. Хоть один возьмите. Со сливками.

— Нет, нет, миссис Джонс, — сказала миссис Уильямс. — Еще груши или там пышки — я бы с удовольствием, а персики я терпеть не могу.

Мы с Джеком смолкли на полслове. Энни смотрела вниз, на свои тапочки. Одни часы на камине кашлянули, ударили. Миссис Уильямс кое-как поднялась со стула.

— Ах, время летит! — сказала она.

Она протиснулась среди мебели, стукнулась о буфет, прогремела брошками и побрякушками и чмокнула Джека в лоб.