— Мы в самый раз пришли, — сказала Эдит. — В такой снег минута в минуту мудрено явиться.

— Можно я тут поиграю?

Патриция кивнула.

— Только тихонько играй. И поосторожней со снегом.

— Снег, снег, снег! — И он выгреб его из желоба и скатал снежок.

— Может, он на работу устроился… — сказала Патриция.

— На работу? Арнольд?

— Вдруг он вообще не придет?

— Придет, обязательно. И давай не надо, Патриция.

— Письма-то захватила?

— В сумочке они у меня. Ты сколько получила?

— Нет, это сколько ты получила, Эдит?

— Не считала.

— Дай хоть одно поглядеть, — сказала Патриция.

Он уже притерпелся к этой их болтовне. Сидят, две старые дуры, под заброшенным навесом, плачут неизвестно из-за чего. Патриция читала письмо и шевелила губами.

— Он и мне так говорил, — сказала она. — Что я его звездочка.

— А начинал: «Сердце мое»?

— «Сердце мое» — всегда.

Эдит зарыдала по-настоящему, в голос. Он стоял со снежком в руке и смотрел, как она раскачивается на скамейке, уткнувшись в мокрое пальто Патриции.

Похлопывая Эдит по плечу, гладя её по голове, Патриция говорила:

— Вот явится, я ему скажу пару ласковых!

Кто — «вот явится»? Он высоко запустил своим снежком, и снежок упал с высоты очень тихо. Плач Эдит отдавался в пустом парке тоненьким, жидким свистком, и, не желая иметь ничего общего с этими дурами, устроясь подальше — вдруг кто-нибудь явится, взрослый, например, в сапогах по бедро или ядовитый мальчишка постарше, — он насыпал снеговую кучу у сетки теннисного корта и запустил в неё руки, как пекарь. Он раскатывал, он месил снег, лепил из него булки и приговаривал: «Вот как это делается, леди и джентльмены».