Я сидел на сене и смотрел, как проповедует Гуилим, и слушал, как поднимается, ломается, опадает до шепота его голос, вдруг плывет валлийским распевом, заливается победно, диковато и нежно. Солнце сквозь щель натекало на его молитвенные плечи, он говорил:

— О, Господи, Ты всегда и везде, Ты в росе на заре и в вечернем морозе, в городах и весях, в проповеднике и грешнике, в могучем ястребе и воробье. Ты видишь наши сердца и утробы. Ты нас видишь, когда солнце зайдет. Ты нас видишь, когда на небе ни звезды, и в могильной тьме, и в глубоких-глубоких глубинах. Ты всечасно за нами следишь, Ты нас видишь и по темным углам и на широких просторах, и под одеялом, когда мы громко храпим, и в страшной черной тени, в страшной черной тени. Все-то Ты видишь. О Господи, Ты прямо, ей-богу, как кот.

Он разомкнул и уронил руки. Часовня в риге вся затихла, пробитая лучами насквозь. Некому было вскричать «Аллилуйя» или «Благословенно имя Господне». Я был ещё мал и влюблен в тишину. Снаружи крякнула утка.

— А теперь сбор пожертвований, — сказал Гуилим.

Он вылез из фургона, покопался в сене под ним и протянул мне помятую жестянку:

— У меня нет настоящей кружки.

Я сунул в жестянку два пенни.

— Обедать пора, — сказал он, и мы без единого слова прошагали обратно к дому.

Когда мы все доели, Энни сказала:

— Ты уж вечером-то костюмчик хороший надень. Который в полосочку.

Вечер готовился торжественный, потому что мой лучший друг Джек Уильямс из Суонси приедет на машине со своей богатой матерью и все две недели каникул Джек будет жить тут вместе со мной.

— А где дядя Джим?

— На базаре он, — сказала Энни.

Гуилим соорудил из своего носа поросячий пятачок. Мы-то знали, где дядя. В пивной сидит, на плечах телка, из карманов — по поросенку и на губах бычья кровь.

— А эта миссис Уильямс — она очень богатая? — спросил Гуилим.