– Кушайте, молодые люди, кушайте! – весело потчевала гостей Нонаине. – Другого ничего нет. Но зато на кухне еще целая гора бутербродов! – Она бросила быстрый взгляд на сидевшую напротив мать сестер Багоши и шепнула ей: – Ведь надо было рассчитывать на студенческие желудки!

– Как ты сумела? Просто не понимаю, как тебе все это удалось.

А Нонаине, словно открывая большую тайну, доверительно сообщила: консервы. Все это консервы. Заграничные.

– Но какие вкусные!

– Только, к сожалению, быстро приедаются. Все они с каким-то майорановым привкусом. Я хотела даже извиниться, чтобы не судили строго мою старомодную кухню.

– Прошу прощения! – Снова он в одно время с Кати потянулся за вином, и их плечи соприкоснулись.

– Здесь так тесно сидеть! – смущенно промолвила девушка.

– Разве это плохо? – скорее выдохнул, чем прошептал он.

– Нет…

Эти проникновенные глаза, беззаветно преданные, как у молодого пуделя, и поблескивающие, как у маленькой ящерицы, однажды, оттененные синими полумесяцами, казались потухшими. В ночь на двадцать четвертое октября, в клинике. Белые больничные койки, белые стены, белый рассвет и белое забытье после операции. Кати сидела на краю его койки, бледная, в белом халате, а под глазами – дрожащие синие полукружья. Она дала ему кровь; он даже не знает, сколько. Говорили, что вдвое больше, чем обычно брали у доноров Красного Креста…

Нонаине принесла мороженое.

– Вообще говоря, я собиралась сделать пломбир, но сливки… не такие, какими они должны быть.

– Сливки?

– Из молочного порошка. Есть такой сорт – жирный, и если приготовить густой раствор, получаются довольно-таки неплохие сливки… Мы его для этого и используем.