Метрдотель прямо-таки съежился, не издав в ответ ни звука. Посадил нас за лучший столик и оставшиеся три дня обслуживал по-королевски.

Марта долго не могла прийти в себя. Она и возгордилась мной, но и как-то напугалась и все приговаривала:

— Царица небесная, я и не знала, что ты можешь быть таким, Ал.

— Когда могу, когда и нет. Как говорится, пока еду — не свищу, а уж...

Да, так вот я и говорю. Может, в другой раз я бы и отпустил Джека Эдлмана восвояси, но тут он наступил мне на любимую мозоль.

— Послушай, Джек, — обратился я к нему. — Думаю, не стоит больше болтать про стиральную машину. Ни со мной, ни с Бобом, ни с кем-то еще. Твоя дочь заявилась к нам без спросу. Она пришла в наше с женой отсутствие и направилась прямо в кухню, где работал Боб. Если в она занималась своим делом, как он своим, тогда...

— Вот как? — Он попытался напыжиться, но отвел взгляд. — Это здорово, что я тогда заглянул к тебе с черного хода одолжить мотыгу, а не то бы твой переросток — ладно, не стану продолжать.

— Лучше продолжи, я хочу это выслушать от тебя.

— А, черт... — Он попробовал усмехнуться. — Да что мы обсуждаем? Ты же меня знаешь. Просто я люблю подшутить.

— Да, я тебя знаю. Я тебя давно оценил. Тебе нравится насмехаться, ставить людей в неловкое положение, и чем дольше они это терпят, тем больше ты входишь в раж. А когда они требуют объяснений, вертишься как уж на сковородке.

— Ха! На себя посмотри!

— Наплевать мне, что обо мне думаешь, только запомни мои слова.

Джек хлопнул дверцей и укатил.

Я обернулся к Бобу. Он приосанился и улыбался по-настоящему, а не прикидывался. Он глядел на меня так же, как тогда в Нью-Йорке, когда Марта боялась, что я опоздаю на работу, а я послал Хенли ко всем чертям.

— Здорово, — сказал он. — Один — ноль, пап. Спасибо!

— Ничего особенного. Давно надо было с этим разобраться.