Георга поразило, сколь темно было у отца в комнате в такой солнечный день. Какую все-таки тень отбрасывали высокие стены, окружавшие узкий дворик! Отец сидел у окна в углу, всячески украшенном памятными вещицами покойной матери, и читал газету, глядя на неё искоса и пытаясь тем самым приспособить свои слабеющие глаза. Отодвинутый на край стола завтрак казался почти нетронутым.

– А, Георг, – произнес отец и двинулся ему навстречу. Его тяжелый шлафрок распахивался при ходьбе, полы развевались; «мой отец всё ещё гигант», подумал про себя Георг.

– Здесь же невыносимо темно, – сказал он вслух.

– Темно здесь и вправду, – ответил отец.

– Окно ты тоже держишь закрытым?

– Мне так лучше.

– На улице ведь очень тепло, – сказал Георг, как бы продолжая свою исходную мысль, и сел на стул.

Отец собрал посуду от завтрака и переставил её на сундук.

– Я, собственно, хотел тебе только сказать, – продолжал Георг, рассеянно следя за движениями старика, – что я как раз сообщил в Петербург о своей помолвке.

Он приподнял письмо в кармане, так что стал виден его край, и опустил его обратно.

– Отчего в Петербург? – спросил отец.

– Как же, моему другу, – ответил Георг и попытался встретиться с отцом взглядом. «В конторе-то он совсем другой», подумал Георг, «не то что здесь, развалился как и руки скрестил.»

– Да, твоему другу, – подчеркнуто произнес отец.

– Ты же знаешь, отец, что я сначала думал умолчать ему о моей помолвке. Чтобы его не расстраивать, только поэтому. Ты же знаешь, он сложный человек. И я сказал себе – он же может узнать о помолвке не от меня, хоть при его образе жизни это и маловероятно – помешать я этому не могу, но от меня самого он об этом узнать никак не должен.