Внезапно Шнафса озарило: «Если бы угодить в плен!..» И сердце его затрепетало от страстного, неудержимого желания сдаться французам. Плен! Он был бы спасен, сыт, избавлен от пуль и сабель. Чего бояться, когда сидишь в теплой тюрьме под надежной охраной! Плен! Какое счастье!

И он мгновенно принял решение:

«Пойду и сдамся».

Вальтер Шнафс поднялся с намерением, не теряя ни минуты, осуществить свой план. Но тут же остановился: его одолели сомнения и новые страхи.

Кому сдаться? Как? Где? И страшные картины, картины смерти, замелькали перед его глазами.

Бродить в одиночку по полям, когда на тебе остроконечная каска, значит подвергать себя огромному риску.

Что, если он встретит крестьян? Они же, как бездомного пса, прикончат заблудившегося, беззащитного пруссака. Искромсают его вилами, мотыгами, косами, лопатами. С ожесточением побежденных превратят в месиво, крошево.

А если он попадется франтирерам? Да эти партизаны-фанатики, не признающие ни закона, ни дисциплины, расстреляют его на месте ради забавы, от нечего делать, просто чтобы полюбоваться его муками. И он представил себе, как стоит у стены, а двенадцать винтовок смотрят на него своими круглыми воронеными дулами.

Пусть даже он натолкнется на регулярную французскую часть. Охранение примет его за разведчика, сочтет отчаянным ловким головорезом, в одиночку отправившимся на рекогносцировку, и начнет стрелять. И он уже видел залегших в кустах солдат, которые ведут по нему беглый огонь, а он падает на безлюдном поле, изрешеченный пулями, чувствуя, как свинец дырявит ему тело.

В отчаянье он опять сел. Положение казалось безвыходным.

Окончательно стемнело, наступила черная, глухая ночь. Немец не шевелился, но от малейшего невнятного шороха, которыми всегда полон мрак, его начинала бить дрожь. Кролик задел боком о край норки, и Вальтер Шнафс чуть не пустился бежать. Крики сов, надрывая ему душу, вселяли в него страх, безотчетный и саднящий, как рана. Он таращил круглые глаза, вглядываясь в темноту, и ему поминутно чудились неподалеку чьи-то шаги.