Он слышал разговоры людей, скрип собственной колыбели, бульканье кипящей воды; слышал, как жужжат мухи и скулит щенок Курта. Ощущал неудобство от давивших его свивальников, от колебания поминутно менявшейся температуры, наконец — ощущал голод, жажду, желание спать и движение собственных конечностей. Все это беспорядочно, хаотично, назойливо бурлило в его крохотном, едва пробуждающемся существе. Он не понимал, откуда является голод и откуда белый цвет или грохот молота в кузнице. Но это утомляло его, и бедняжка хныкал, дрожа от холода. Единственной его усладой был сон, который то и дело прерывали, да еще те минуты, когда он мог сосать. И он сосал, как пиявка, спал и кричал, а взрослые люди качали головой, сокрушаясь над его немощностью!.. Вы слышите?.. Немощной называли личность, которая, очутившись в этом страшном хаосе, обязана была разрешить столько проблем!..

В этот период Стась еще не отличал своей матери от себя самого, и когда ему очень хотелось есть, сосал большой палец собственной ноги, вместо материнской груди. По этому поводу над ним смеялись, хотя мы ведь знаем людей совершеннолетних и в здравом уме, которые вместо собственной двадцатигрошовой трости забирают чужие двухрублевые калоши…

В результате напряженного труда и многомесячных опытов Стась достиг огромных успехов. Ему удалось уловить разницу между своей ногой и перильцами колыбели и даже между тюфячком и коленями матери. В это время он был уже очень умен. Он знал, что голод терзает его где-то возле ног, что в голове его в одном месте сосредоточиваются всевозможные шумы, в другом — всякие краски, а третье место сосет.

В следующие месяцы он сделал еще более замечательные открытия. Теперь он уже отличал приятные явления от неприятных и красивые вещи от безобразных. Прежде он плакал и смеялся, хмурил лоб и протягивал руки или ноги невпопад и как придется; проявлениями чувств он пользовался, как начинающий музыкант клавишами рояля, которые он нажимает, не зная, что из этого получится. Сейчас он смеялся только при виде матери, которая его кормила; плакал после купанья, против которого восставали все его инстинкты двуногого; хмурился, увидев пеленки, стесняющие его движения, а к кружке с подслащенным молоком тянулся ручками и ножками.