Починка продолжалась несколько дней. За это время кузнец и Мельникова дочь очень подружились; вечера они непременно проводили вместе и только вдвоем, так как Ставинский, успокоившись, снова занялся делами и на дочь меньше обращал внимания. И вот в последний вечер, сидя перед хатой на лавочке, молодая чета вела следующий разговор — правда, вполголоса, потому что так у них складней получалось.

— Так вы, пан Юзеф, живете не доезжая полмили до города, на горке? — спросила девушка.

— Вот, вот!.. На этой самой. Это где идти к лугам да где загорожено плетнем и стоят деревца, — ответил кузнец.

— А какой огород там можно бы развести! Я бы сейчас посадила свеклу, картошку, фасоль да всякие цветики, будь это мое!

Кузнец опустил голову и промолчал.

— И хата у вас хороша. Это ведь та, где колодец с журавлем?

— Та самая. Да только где уж там она хороша. Некому о ней позаботиться…

— Приведись это мне, — заявила Малгося, — я бы выбелила ее хорошенько, окна убрала бы занавесками, поставила бы горшки с цветами, а в горнице повесила бы все, какие у меня есть, картинки… Почему бы вам так не сделать? Сразу стало б у вас куда веселей!..

Кузнец вздохнул.

— Эх, Малгося! — наконец заговорил он. — Жили бы мы с вами поближе, вы бы сейчас и приохотили меня и научили, как да что сделать!..

— Ох! Да я бы и сама все вам сделала, пока вы уходите в кузницу…

— А тут такая даль, — продолжал кузнец, беря девушку за палец, — что вы, верно, не захотите оставить старика?

Теперь уж промолчала Малгося.