Раздался звон – часы пробили два. Самюэль протянул руку и взял пленку – полоску снимков. Затем он порвал ее на кусочки. Мертвое, спокойное лицо матери полностью уцелело на одном клочке, и он разорвал его на щеки, глаза и подбородок.

Шпицу приснился кошмар, и он зарычал, оскалив мелкие зубы. «Лежать, Тинкер. Спи, малыш». Он сунул обрывки в карман пижамы.

На камине возле часов стояла фотография сестры в рамке. Он уничтожил ее одним движением, разорвав застывшую улыбку и скомкав стриженую головку, он отправил к чертям женскую школу с длинноногими новичками в черных штанишках; девчонки с мускулистыми ногами, которые прыскали в ладошку, пробегая через ворота, когда он шел мимо, были разодраны в кармане его пижамы; они исчезали в подъезде и ложились по частям напротив его сердца. Стенли-роуд, где находится женская школа, никогда больше о нем не узнает. «Иди к черту, Пегги, – прошептал он сестре. – Со всеми своими стройными длинными ножками, с танцами для юных либералов, с дружками, которых ты приводила к нам на воскресный ужин, и Лайонелом, с которым ты целовалась в подъезде. Теперь он юрисконсульт. Когда мне было одиннадцать, а тебе семнадцать, я слышал из своей спальни, как ты играла „Пустынную песню". Все люди мира остались внизу».

Большинство исторических листков на столе было уже исчеркано и загублено фиолетовыми чернилами отца. Куском угля из остывшего камина Самюэль исчеркал их еще раз, с силой надавливая на уголь поверх аккуратных исправлений, прорисовывая на полях ноги и груди, замазывая имена и даты. История лжет. Взять хоть королеву Елизавету. Так – продолжаем, – теперь вот Элис Филлипс: ее надо засунуть в кустарник. Она была дочкой директора школы. Или взять старого Беннета и прогнать его по коридорам, набить ему рот юбилейными датами, облить чернилами его крахмальный воротничок и забить зубы – глубоко назад – в его чопорную лысую нудную башку, использовав при этом его собственную указку Дам-по-рукам.