Родственники проснулись еще до шести. Он слышал сквозь сон их возню на лестнице. Они, должно быть, в халатах, нечесаные и с мутными глазами. Пегги наверняка нарумянила щеки. Родственники вбегали и выбегали из ванной, не задерживаясь для умывания, ворчали, сталкиваясь на узкой лестнице, и поспешно собирали его вещи. Он погрузился глубже, чтобы волны снова сомкнулись над его головой и городские огни снова засияли и завертелись в глазах гуляющих женщин из прошлого сна. С расстояния, как с другого берега, до него доносился голос отца:

– Ты положила губку на место, Хильда?

– Разумеется, – отвечала она с кухни.

«Только бы не заглянула в сервант», – молился Самюэль среди женщин, прогуливающихся и раскачивающихся, как фонарные столбы. Они-то точно никогда не доставали из серванта лучший фарфор для завтрака.

– Ладно, ладно. Я только спросил.

– Где же его новая расческа?

– Что ты кричишь, вот она. Как я тебе ее дам, если ты на кухне? Эта расческа с его инициалами – С. Б.

– Я знаю его инициалы.

– Мама, зачем ему столько теплого белья? Ты же знаешь, он его не носит.

– Сейчас январь, Пегги.

– Она знает, что январь, Хильда. Соседям можешь не сообщать. У нас ничего не горит?

– Только мамин зонтик, – сказал Самюэль из-за запертой двери.