Это случилось на второй неделе мая, в среду, около одиннадцати часов утра.

Жена часового мастера, госпожа Ланкевиц, возвращаясь с Даугавского рынка, проходила мимо здания Банка внутренних займов и внешних кредитований

Собственно говоря, корзина госпожи Ланкевиц не была приспособлена для того, чтобы носить ее на согнутой руке. Корзина уже два раза накренялась, и так как другая рука была занята зонтиком, то придать ей правильное положение можно было, лишь прижав ее к стене и подтолкнув коленом.

Когда госпожа Ланкевиц, миновав подъезд банка, оказалась против крайнего окна, корзина накренилась в третий раз. Госпожа Ланкевиц остановилась. Снова прижав корзину к стене, она пыталась придать ей правильное положение. Казалось, все кончится благополучно. Нужно было лишь подбросить ее как следует коленом, подняв его повыше, но сделать это она не могла, так как по тротуару шли навстречу пожилой господин и двое молодых людей. И тут случилось так, что корзина накренилась еще больше, крышка открылась, и яйцо — одно яйцо — выкатилось на тротуар. Госпожа Ланкевиц вскрикнула и выронила зонтик, но спасти яйцо уже не могла. С тихим хрустом оно разбилось.

В одной из комнат банка стояла Ада Лиепинь — младший помощник бухгалтера. Она только что заполнила страницу и, прежде чем начать другую, подошла к окну посмотреть на улицу. Обычно в это время знакомый лейтенант проходил мимо банка. И каждый раз здоровался с ней. Правда, в соседней комнате, дверь в которую была открыта, сидел жених Ады Лиепинь, старший помощник бухгалтера Крустынь Брач. Но его это не касалось. Неужто ей теперь нельзя и взглянуть на постороннего человека? Она стояла у окна и ждала.

Случилось так, что именно в этот момент проходившая мимо окна жена часового мастера госпожа Ланкевиц неожиданно остановилась. Аде Лиепинь и самой не раз приходилось нести такую корзину, поэтому она отлично поняла волнение госпожи Ланкевиц и сама заволновалась. Когда госпожа Ланкевиц выронила зонтик и вскрикнула, вскрикнула и Ада Лиепинь — отчасти инстинктивно, отчасти из солидарности. Вскрикнула тонким пронзительным голосом, словно ужаленная, как умеют кричать только женщины.