– Господин ван-Трикасс, господин бургомистр! Откройте, откройте скорее!

Бургомистр и советник, совершенно ошеломленные, глядели друг на друга, не говоря ни слова. Это превосходило их воображение. Если бы выстрелила старая замковая пушка, не стрелявшая с 1385 года, обитатели дома ван-Трикасс не были бы ошарашены более. Да простят нам читатели это слово: его грубость искупается его выразительностью.

Тем временем удары, крики, зов все усиливались. Лотхен, взяв себя в руки, решила заговорить.

– Кто там? – спросила она.

– Это я! я! я!

– Кто вы?

– Комиссар Пассоф!

Комиссар Пассоф! Тот самый, об упразднении должности которого говорилось вот уже десять лет! Но что же произошло? Не напали ли на город бургундцы, как в ХIV веке? Нужно было событие не меньшей важности, чтобы взволновать до такой степени комиссара Пассофа, не уступавшего в отношении спокойствия и хладнокровия самому бургомистру.

По знаку ван-Трикасса – ибо этот достойный человек не мог произнести ни слова, – засов был снят, и дверь открылась.

Комиссар Пассоф ворвался в переднюю, словно ураган.

– Что случилось, господин комиссар? – спросила Лотхен, храбрая девушка, не терявшая головы даже при самых серьезных обстоятельствах.

– Что случилось! – повторил Пассоф, в круглых глазах которого отражалось неподдельное волнение. – Случилось то, что я прямо от доктора Окса, где было собрание, и там...

– Там? – повторил советник.

– Там я был свидетелем таких споров, что... Господин бургомистр, там говорили о политике!

– О политике? – повторил ван-Трикасс, взъерошивая свой парик.

– Да, – продолжал комиссар Пассоф. – Этого в Кикандоне не случалось, может быть, уже сто лет. Там начался спор. Адвокат Андре Шют и врач Доминик Кустос доспорились до того, что дело может дойти до дуэли.

– До дуэли! – вскричал советник:

– Дуэль! Дуэль в Кикандоне! Но что же сказали друг другу адвокат Шют и врач Кустос?