Фриц усмехнулся. Вечно эта трескотня, этот перезвон бубенцов… Между тем жизнь спокойно течет себе дальше.

Молодой поэт принялся за Эйхендорфа:

- Эйхендорф - эта сентиментальная романтическая размазня - давно устарел…

Но тут Элизабет перебила его речи:

- А я люблю Эйхендорфа!

Юноша умолк, смешавшись.

- Да, - продолжала Элизабет, - он намного душевнее, чем многие современные поэты. Ему совсем не свойственно пустозвонство. И он так любит лес, так любит бродить пешком!

- Готов вас поддержать, - вступил в разговор Фриц. - Я тоже очень люблю его. Его новеллы и стихи полны неувядаемой красоты. Он очень немецкий поэт! И при этом лишен национальной узости. Нынче это большая редкость.

Сколько раз еще до поездки в Италию я повторял в уме или бормотал ночью вслух его строки:

В роскошной летней ночи?

- Вы были в Италии… - медленно промолвила Элизабет.

- Эта тоска по Италии почему-то сидит в нас, немцах, - заметил Фриц. - Во всех поголовно. Вероятно, она, эта тоска по итальянскому солнцу, коренится в двойственности немецкой души - точно так же, как и тоска по мраморному храму Акрополя. И Гогенштауфены, из-за своей любви к Италии потерявшие империю и жизнь, от Барбароссы вплоть до юного Конрадина, казненного итальянскими палачами

- Ты знаешь край… - затянула было советница.

- Спой-ка нам это, Элизабет, - попросила госпожа Хайндорф.