Осталась я, можно сказать, в чем мать родила. Тогда они встают, а сами уж еле на ногах держатся: до того надрызгались, не в обиду вам будь сказано, господин судья.

«Неладное у них на уме», — говорю я себе.

Брюман говорит: «Давай?» А Корню отвечает: «Валяй!»

Да вдруг как схватят меня: Брюман за голову, а Корню за ноги, будто собираются белье полоскать. А я как заору благим матом!

А Брюман говорит: «Заткни глотку, дрянь!»

Тут они подкидывают меня кверху, да и бултых в воду; все поджилки во мне затряслись, все нутро промерзло.

А Брюман говорит: «Только и всего?»

А Корню ему: «Вот тебе и все».

Брюман говорит: «Голова не вошла, голову тоже считай».

А Корню ему: «Окуни ее с головой».

И вот Брюман тычет меня головой в воду, будто хочет утопить, уж я захлебнулась, уж думала, смерть моя пришла. А он, знай, толкает. Я и нырнула с головой.

Тут ему вроде как боязно стало. Вытащил он меня из бочки и говорит: «Ну, живо, поди обсушись, кляча!»

Я скорей удирать и со всех ног к господину кюре, как была, нагишом; он дал мне надеть кухаркину юбку, а сам пошел за сторожем, за дядей Шико, а тот — в Крикто за жандармами, жандармы-то меня домой и привели.

Пришли мы и видим: Брюман и Корню дерутся, как два козла.

Брюман орет: «Нет, врешь, там никак не меньше кубометра. Этот способ не годится».

А Корню орет: «Четыре ведра, в них и полкубометра не наберется. Нечего и спорить, счет правильный».

Тут жандармы и хвать их за шиворот. Вот и все.

Она села на место. В публике слышался смех. Присяжные озадаченно переглядывались. Председатель вызвал следующего:

— Подсудимый Корню, вы, по-видимому, являетесь зачинщиком в этой гнусной затее. Дайте объяснения.

Корню встает: