Профессор Ежи Добранецкий медленно положил телефонную трубку и, не глядя на жену, внешне безразличным тоном сказал:

– В субботу у нас общее собрание Совета докторов.

Пани Нина, не отводя от него пристального взгляда, спросила:

– И что еще нужно было Бернацкому? Это же он звонил?

– А… мелочь. Некоторые организационные вопросы, – отмахнулся Добранецкий.

– Она слишком хорошо знала мужа, чтобы под маской безразличия не разглядеть тревогу, чувствовала, что на него снова свалилась какая-то неприятность, что он снова потерпел поражение, мучительное поражение, что ему опять не повезло и что все это он хочет скрыть от нее. Ах, этот слабый человек, не умеющий бороться! Позицию за позицией он сдает другим, и его все больше отталкивают в тень, в ряды серых, второразрядных докторов. В эту минуту она почти ненавидела его.

– Что нужно было Бернацкому? – спросила она подчеркнуто холодно.

Он встал и, шагая по комнате, снисходительно заговорил:

– Разумеется, они правы… Вильчур заслужил… А мне на отдых. Столько лет был председателем Совета… Но мы же не можем забыть, что Вильчуру причитается какая-то моральная компенсация за все его несчастья…

Пани Нина рассмеялась. В ее больших зеленых глазах сверкнула ирония. В искривленной линии губ, этих прекрасных губ, которые манили его даже на работе, выразилось почти отвращение.

– Компенсация?.. Но он уже давно получил ее с избытком! Ты, наверное, ослеп! Отнимает у тебя одну должность за другой. Лишил тебя руководства клиникой, студентов, пациентов, доходов… Компенсация!

Добранецкий нахмурил брови и тоном, не терпящим возражения, произнес:

– Все это он заслужил. Вильчур – известный ученый, гениальный хирург.

– А кто же ты? Шесть лет назад, когда я выходила за тебя замуж, мне казалось, что ты сам считаешь себя лучшим хирургом и славой в науке.