Вильчур сильнее прижал ее руку.

– Но, дорогая панна Люция…

– Нет, нет, пан профессор, – прервала она. – Если быть объективной, я заслуживаю осуждения и знаю, что вы сейчас не сможете, не захотите пользоваться моим сотрудничеством. Но для меня важно только то, чтобы вы поверили мне, чтобы вы не сомневались… Моя вина не в халатности и не в легкомыслии… Возможно, только слишком большая вера в добрую волю и лояльность., профессора Добранецкого.. Я отвечу за все последствия… Если я даже лишусь права на практику, пусть будет так!.. Только поверьте мне…

– Милая пани, но я верю, верю, – убежденно заговорил Вильчур. – И можете быть спокойны, у вас никто и ничего не отнимет, вы останетесь в клинике, как и прежде, и мое доверие к вам не уменьшится ни на йоту.

Какое-то время шли молча, и вдруг Вильчур заговорил непривычным для него суровым тоном:

– Вы молоды, очень молоды, поэтому я прощаю вас, и это единственная истинная вина, за которую вы отвечаете. Единственное, в чем вы провинились сейчас… Я постараюсь забыть, что вы хоть на минуту могли усомниться в доброй воле профессора Добранецкого или какого-нибудь другого доктора. Доктор может ошибаться, но нет на свете такого, слышите, нет такого доктора, который по каким-либо причинам может допустить опасность смерти пациента. Это вы, как доктор, должны понять… Вы должны в это верить! С того момента, когда вы перестанете верить, следует перестать быть доктором.

– Я только хотела сказать, пан профессор, – отозвалась Люция, – что профессор Добранецкий…

– Не будем больше говорить об этом, – решительно прервал ее Вильчур. – Сохрани вас Бог объясняться с кем-нибудь… Ну, давайте оставим это… Видите, какая прекрасная ночь, сколько звезд.

Он наклонился к ней с улыбкой.

– Люблю осень. Люблю осень. А пани?

Глава 3

Содержание утренних газет заставило покраснеть пани Нину Добранецкую.