Отец тоже отвечал официанту на французском, но его французский вовсе не звучал как музыка Шопена, а был каким-то угловатым, как задачка по алгебре. Когда официант удалился на кухню с довольным видом и я успела увидеть ряд медных кастрюль, висящих под таким же медным козырьком, и шеф-повара в большом белом колпаке, отец сказал со смехом:

– Камилла, дорогая моя, ты, видно, и в самом деле повзрослела. По-моему, официант решил, что я твой «сладенький папаша». Ты понимаешь, что это значит?

Мне не понравились его слова, а он решил, что пошутил, и очень даже удачно. Я не подала виду и улыбнулась ему, потому что мне так хотелось прогнать эту темную тень, которая появилась в его глазах. Когда появляется эта тень, то всегда вспоминается, как летом вдруг, бывает, потемнеет, и освещение становится таким зеленоватым, и ждешь, что станет полегче, когда раздастся первый удар грома. Но у моего отца грома не бывает.

– Мне бы надо подарить тебе норковую шубу и бриллиантовое ожерелье, – продолжал он шутить. – Но, боюсь, это превышает мои возможности. Пойдет, если я подарю тебе парочку новых книжек?

– Конечно, папа, – сказала я, – но ты можешь вообще ничего мне не дарить.

Официант подкатил к нам столик на колесах, уставленный самыми разными закусками. Я была страшно, голодна, потому что обычно что-нибудь перекусываю после школы, так что я позволила ему наложить мне на тарелку целую гору – всего понемножку.

– Когда «сладенький папаша» дарит норковую шубу и бриллиантовое ожерелье, он обычно требует что-нибудь взамен, – продолжал шутить папа. – А что ты мне подаришь за две обещанные книжки?

Я с удивлением посмотрела на него.

– Ты же знаешь, мне нечего тебе подарить, пап, – сказала я и нервно отхлебнула из своего стакана. Ведь все, что я дарю ему на Рождество или на день рождения, покупается из карманных денег, которые он же мне и дает. Сама я никогда в жизни не заработала еще ни цента.