А ведь я ничего этому Укуссону не сделал. Как, впрочем, и немцам. На черта мне его голова, похожая на гнилой персик, четыре его галуна, сверкающие на нем повсюду от темени до пупа, усы щеточкой, тонкие в коленях ноги, бинокль, вечно болтающийся у него на шее, как колокольчик у коровы, и карта-километровка! Я все думал, откуда это бешенство, заставляющее его гнать на смерть других? Тех, у кого нету карты.

Нас и было-то всего пятеро кавалеристов, а шумели мы, как целый полк. Наше приближение можно было расслышать в четырех часах езды оттуда – конечно, при желании, а желания, возможно, не было. Может, немцы сами боялись нас? Почем знать?

Мы тащили с собой по пуду сна на каждом веке да столько же на затылке, и это не считая многих кило всяких железок.

Мои кавалеристы сопровождения выражались так, что не вдруг поймешь. По правде сказать, они и говорили-то с трудом. Этих ребят пригнали на службу из самой глубины Бретани, и всему, что они знали, их выучили не в школе, а в полку. В тот вечер я попробовал потолковать о деревне Барбаньи с тем, кто ехал рядом со мной, а звали его Керсюзон.

– Слышь, Керсюзон, – говорю я ему, – здесь мы, как ты знаешь, в Арденнах. Ты впереди ничего не видишь? Я – ну совсем ничего.

– Темно, как в жопе, – отвечает Керсюзон. И – ни слова больше.

– А скажи, ты днем ничего насчет Барбаньи не слышал? Где оно? – спрашиваю я.

– Нет, ничего. И все тут.

Так мы Барбаньи и не нашли. Кружили-кружили, а утром вышли к другой деревне, где нас поджидал человек с биноклем. Когда мы подъехали, генерал пил утренний кофе в беседке перед домом мэра.

– Эх, до чего же хорошо быть молодым, Укуссон! – громко бросил старикан своему начальнику штаба, когда мы подъехали поближе. Сказал и пошел отлить, а потом заложил руки за спину и малость прогулялся.

– Генерал нынче утром совсем расклеился, – шепнул мне его ординарец. – Плохо с ним. Говорят, у него непорядок с мочевым пузырем.