На верхней палубе лязгающего железом парома, где гулял ветер, пассажиров было немного. Молодой человек в спортивной куртке, светловолосый и с голубыми, как дельфиниум, глазами, обведенными красным ободком от упорного ветра, посмотрел на меня, потом показал, протянув руку:
– Это новая. На три месяца может погружаться.
– Как вы их различаете?
– Знаю. Сам служу.
– На атомной?
– Пока нет, но у меня дядя на такой. Может, скоро и я…
– Почему же вы не в форме?
– По увольнительной гуляю.
– И нравится вам ваша служба?
– Еще бы не нравилась! Платят хорошо, и виды на… на будущее неплохие.
– А приятно разве вот так три месяца под водой?
– Привыкнем. Кормят хорошо и кино показывают. Вот бы побывать под Северным полюсом! А?
– Да, недурно бы.
– Кино показывают, и… виды на будущее неплохие.
– Вы из каких мест сами?
– Вон оттуда – из Нью-Лондона. Моя родина. У меня дядя на флоте и оба двоюродных брата. Можно сказать, вся семейка подводная.
– А мне как-то тревожно от одного их вида.
– Это, сэр, проходит. Вы и думать забудете, что лодка в погружении, – конечно, если у вас со здоровьем порядок. Клаустрофобией [
– Нет.
– Тогда скоро привыкнете. Может сходим вниз, кофе выпьем? Времени хватит.
– С удовольствием.
Весьма возможно, что прав он, а не я. Этот мир принадлежит ему, я в нем уже не хозяин. Во взгляде его голубых, как дельфиниум, глаз не чувствуется ни злобы, ни страха и ненависти тоже нет. И, может быть, так и надо: работа как работа, за нее хорошо платят, и виды на будущее неплохие. Стоит ли мне навязывать ему мои собственные воспоминания и страхи? Может, ничего такого больше и не будет? Но это уж его забота. Мир принадлежит теперь ему. И, вероятно, многое из того, что он знает, будет просто недоступно моему пониманию.