После всего, что говорилось у г-жи Тифен, Сильвии невозможно было отступить перед расходом в триста франков. Всю первую неделю она поэтому посвятила столь развлекавшему Пьеретту заказыванию платьев, примерке их, выбору сорочек, кройке нижних юбок, которые шились портнихами, ходившими работать поденно. Пьеретта шить не умела.

— Хорошо же ее воспитывали, нечего сказать! — говорил Рогрон. — Ты, стало быть, кошечка, ничего не умеешь делать?

Пьеретта, умевшая только быть нежной и любить, в ответ по-детски пожимала плечами.

— Что же ты делала в Бретани? — спросил ее Рогрон.

— Играла! — простодушно отвечала она. — И все со мной играли. И бабушка и дед, все мне рассказывали сказки. Ах, они меня очень любили!

— Э! Да ты там жила-прохлаждалась, как сыр в масле каталась, — заметил Рогрон.

Пьеретта не поняла этого ходячего шуточного выражения улицы Сен-Дени и только удивленно раскрыла глаза.

— Глупа, как пень, — сказала Сильвия, обращаясь к мадемуазель Борен, искуснейшей швее в Провене.

— Да ведь она еще маленькая! — ответила мастерица, взглянув на Пьеретту, повернувшую к ней свою хорошенькую лукавую мордочку.

Пьеретта льнула больше к швеям, чем к обоим своим родственникам; она охотно смотрела, как они работают, была с ними мило шаловлива, так и сыпала забавными словечками — цветами детства, которые уже успели робко сникнуть в присутствии Рогрона и Сильвии, любивших внушать своим подчиненным спасительный трепет. Мастерицы были от Пьеретты в восторге. Но, заботясь о нарядах своей кузины, Сильвия не обходилась без жестоких попреков.

— Девчонка влетит нам в копеечку, — говорила она брату, — Да стой же ты, детка, смирно! Ведь это не для меня, а для тебя шьется, черт побери! — твердила она Пьеретте, когда с той снимали мерку.