— Ты не можешь себе представить, что творилось на кухне, Вален. Прямо столпотворение. Ведь Марио был так популярен среди простонародья!

— Да, дорогая, но ты помолчи. Не думай ни о чем. Постарайся успокоиться, умоляю тебя.

— Кажется, целый век прошел с тех пор, как я позвонила тебе утром, Вален.

Она позвонила ей, как только поняла, что случилось. И Вален прибежала сейчас же. Она была первой. Кармен изливала ей душу в течение полутора часов. Обычно он вставал раньше, но, когда я открыла ставни, я подумала, что он, наверное, спит. Меня, откровенно говоря, поразила его поза — ведь Марио привык спать на боку, поджав ноги, так что и половины кровати было для него слишком много — конечно, в длину, а не в ширину, — и, представь себе, мне от этого было как-то неловко, но он сворачивался клубком и говорил, что это у него с детства, с тех пор, как он себя помнит, — понимаешь? — но сегодня утром он лежал на спине, спокойно, даже не изменившись в лице, — Луис говорит, что во время приступа люди чувствуют, что задыхаются, и инстинктивно обмякают, чтобы легче было дышать, а по-моему, они похожи на рыб, которых вытащили из воды, — они ловят воздух ртом или что-то вроде этого — понимаешь? — но цвет лица и прочее — все было абсолютно нормально, как будто ничего не случилось, он даже не окоченел, он точно спал… Но когда она тронула его за плечо и сказала: «Вставай, Марио, уж поздно», — она отдернула руку так, словно обожглась. «Сердце — коварная штука, известное дело». — «В котором часу завтра вынос?» — «Да и я тоже. Вечером он поужинал как ни в чем не бывало, а потом еще почитал. А сегодня утром — вот что. Кто бы мог подумать!» Она спросила у Вален (Вален она доверяла): «Ты не знаешь, Вален, Марио — его высокопревосходительство или нет? Дело тут не в глупом тщеславии, пойми меня, подумай об этой минуте, а в извещении — понимаешь? Ведь такое извещение, без титула, без всего, выглядит как неуважение».