Яков нахмурил брови.

— Так говорить нельзя!

— Так оно есть!

— Никто не знает, что начертано в небесах.

— Да, но когда силы кончаются, то умирают. Я всегда знаю, кто умрет. Не только про старых в хворых. Даже про молодых и здоровых. Гляну, и сразу знаю. Подчас боюсь сказать, что знаю, чтобы меня не сочли за ведьму. Но все равно знаю. Мать — та как всегда. Немножко прядет, немножко готовит и строит из себя больную. Антек приходит только по воскресеньям, а то — и в воскресенье не приходит. Мариша на сносях — вот-вот родит. Бася ленива. Матуся называет ее ленивой кошкой. Зато, когда гулянка, она оживает. Войцех совсем ума лишился…

— Как хлеб? Уродился?

— Здесь никогда ничего не уродится, — сказала Ванда, — в низине земля черна и жирна, а здесь она сплошь в камнях. Между двумя колосками может проехать телега с быками. У нас еще осталось немного ржи. Но у других мужиков, поди, уже нечего жрать. Лучшая земля у помещика, а Загаек вор.

— Помещик здесь никогда не появляется?

— Никогда. Сидит себе за границей и даже не ведает, что у него здесь есть поместье. Шесть лет тому назад они вдруг сюда нагрянули. Было, как сейчас, перед жатвой. Но господам вздумалось среди лета устроить охоту. Они лошадьми да собаками вытоптали все поля. Холуи ихние хватали все, что попадалось под руку: теленка, курицу, козу, даже кроликом не брезговали. Загаек таскался за ними и целовал им задницу. С мужиками он крут, а перед любым городским прощелыгой расстилается — пускай тот сам у помещика последний лизоблюд. После их ухода на деревне было хоть шаром покати. В ту зиму все голодали. Дети поумирали, а молодежи сколько…

— Разве нельзя было их упросить?

— Господ-то? Они все время были пьяны. Мужики у них в ногах валялись, но те хлестали их нагайками. Хватали девок и насиловали. Девки возвращались к родителям в окровавленных рубашках, с разбитым сердцем. Через девять месяцев рождались байструки…