– А они тут не растут. Чертову Темницу цветы не любят.

– Ах, так ты говоришь про цветы с таким названием?

– А вы разве не про это спрашиваете? Или про золотые запонки нашего хозяина, старого Холостяка, его наши девушки все так шепотком называют.

– Значит, этот мужчина, которого я видел внизу, холостой?

– Да, он не женатый.

– Эти сабли, если я не ошибаюсь, смотрят лезвием вперед? Но их пальцы и тряпки так мелькают, что я мог ошибиться.

– Да, лезвием вперед.

Вот, подумал я, теперь ясно, лезвием вперед, и каждую саблю несут вот так, лезвием вперед впереди каждой девушки. Если я правильно запомнил, что читал, так бывало и в старину, когда осужденных государственных преступников вели из суда на казнь. Судебный пристав шел впереди и нес саблю лезвием вперед, это означало смертный приговор. И так же, сквозь чахоточную бледность своей пустой, рваной жизни, эти рано побелевшие девушки идут к смерти.

– На вид эти косы очень острые, – опять обратился я к мальчику.

– Да, им нельзя давать тупиться. Вон, глядите!

В. эту минуту две из работниц бросили тряпки и стали водить оселком каждая по лезвию своей сабли. От воплей стали непривычная моя кровь застыла в жилах. Сами себе палачи, подумал я, сами точат оружие, которое их убивает.

– Почему эти девушки все бледные как полотно, мальчик?

– Да я думаю… – он плутовато подмигнул, это было чистейшее недомыслие, а не взрослая бессердечность, – я думаю, они столько держат в руках полотняных лоскутов, поэтому и сами стали как полотно.

– Ну ладно, мальчик, пошли еще куда-нибудь.

Более трагичным и более загадочным, чем любая непонятная картина на этой фабрике, будь то люди или машины, была эта особая, порожденная неведением жестокость ко всему привычного юнца.

– А теперь, – продолжал он бодро, – вам небось интересно посмотреть нашу большую машину, мы за нее только прошлой осенью двенадцать тысяч долларов выложили. Она-то и делает бумагу. Сюда пожалуйте, сэр.