Из пяти по крайней мере четыре ансамбля все время играли. И не очень мешали друг другу. И это было даже как-то забавно и совсем не сбивало, а скорее еще больше завораживало. К тому же человеческие голоса, сливаясь, создавали такой однородный гул, что на фоне звучавшей музыки он казался чуть ли не тишиной. Ошеломляющей тишиной. Ее разрывал на куски треск одиночных ружейных выстрелов, когда в каком-нибудь тире попадали в главную цель: звуковую мишень, изображавшую козла, клоуна, черта или иную фигуру.

Однако наиболее опьяняюще действовал сам этот праздник в честь окончания лета, словно остановившееся время, замершая на рубеже года природа. Еще стоит настоящее лето, оно еще здесь, на этой равнине, расположенной почти на тысяче метров над уровнем моря, еще чувствуется его жар. Но воздух уже разрежен, листья деревьев, чуть не до колен достигающая густая трава поблекли и испускают аромат сена и чабреца, аромат старинных бельевых комодов в комнатах аккуратных старушек.

Когда они присаживались где-нибудь на траву или на мгновение валились в нее – на осемененной, сухой лужайке теперь не нужно было опасаться испачкать платье, – головы их кружились от этого печального аромата красоты и бренности всего живого.

Они обошли по кругу аттракционы всех балаганщиков, купили целую кипу билетов благотворительной лотереи, и то и дело останавливались, чаще чтобы потанцевать под все оркестры по очереди. Если садились отдохнуть на траву, с удовольствием смотрели по сторонам, им приятно было вместе, втроем, просто помолчать. Затем снова шли танцевать. Лучше всех играл духовой оркестр возле церквушки, правда, главным образом вальсы и фоксмарши.

Мальчик подозрительно оглядел себя. В этот момент он танцевал с Магдой.

– Что с тобой?

– Я вспотел. Наверное, от меня плохо пахнет.

Женщина ласково, по-матерински притянула его к себе: