Цалую и обнимаю крепка-крепка».
Весь текст Уморушкиного письма был разукрашен красным карандашом Калины Калиныча, а в самом низу письма была сделана приписка: «Ай-ай-ай… Стыдно, Уморушка! Перепиши!»
Под этой припиской синела другая: «Извините за ошипки. Пириписывать некада. У.М.».
Маришка так обрадовалась, что сразу же захотела поделиться своей радостью с кем-нибудь из близких. Но папа и мама еще сидели в морозильнике, Митя находился за много километров от Светлогорска и единственный человек, с которым можно было бы поделиться здесь ТАКОЙ новостью, был, конечно, Иван Иванович Гвоздиков.
– Иван Иванович! – закричала Маришка в трубку, как только старый учитель подошел к телефону. – Уморушка приезжает!
– Здравствуйте, Мария Васильевна, – сказал Гвоздиков, – докладывайте по порядку.
– Ой, простите, здравствуйте… – Маришка помолчала секунды две и снова сообщила: – Уморушка приезжает. Одна. На недельку. Когда месяц народится. Встречать за околицей, где чугунка кончается.
– Очень приятно, я рад, – донесся потеплевший голос Гвоздикова. – А то, признаться, что-то я заскучал…
– Уморушка вас развеселит! – бодро выкрикнула Маришка.
– В этом я не сомневаюсь, – охотно согласился Иван Иванович. – Теперь, главное, не проворонить гостью: не очень точно она определила место встречи и дату приезда.
– А правда, – удивилась Маришка, – где у нас околица? А где чугунка? А когда месяц народится?
Маришка ахнула, ойкнула и затараторила в телефонную трубку: – Иван Иванович, провороним! Чугунку не знаем, околицы нет, с месяцем тоже ничего не ясно! Провороним, Иван Иванович!