Низенькая миссис Тибс была совершенно в своей стихии: хлопотала, болтала без умолку, раздавала полотенца и мыло, словно кастелянша больницы. Только когда дамы, наконец, разошлись по своим спальням и углубились в сложную процедуру переодевания к обеду, дом обрел обычное спокойствие.

— Ну, как девочки — ничего? — осведомился мистер Симпсон у мистера Септимуса Хикса, другого жильца, пока они коротали время в ожидании обеда, развалившись на диванах в гостиной и созерцая свои лакированные туфли.

— Не знаю, — ответил мистер Септимус Хикс, высокий бледный молодой человек, носивший очки и черную ленту вокруг шеи вместо шейного платка, — весьма интересная личность, поэтический студент-медик, проходивший практику в больнице, и «очень талантливый юноша». Он обожал «втискивать» в разговор всевозможные цитаты из «Дон-Жуана», не обращая внимания, насколько они уместны, — в этом отношении он был замечательно независим. Его собеседник, мистер Симпсон, принадлежал к числу тех молодых джентльменов, которые играют в обществе ту же роль, что статисты на сцене, но обладают для своего амплуа еще меньшими данными, чем самый бездарный актер. Голова у него была пуста, как большой колокол собора св. Павла. Он одевался, тщательно следуя сборникам карикатур, именуемым модными журналами, и писал «водевиль» через «а».

— Возвращаясь домой, я наткнулся в коридоре на дьявольское множество картонок, — томно протянул мистер Симпсон.

— Предметы туалета, без сомнения, — предположил почитатель «Дон-Жуана»:

… белье и кружева лежали там,Чулки, гребенки, туфли и все теБезделки, что иль украшают дам,Иль сохраняют свежесть красоте.

— Мильтон? — осведомился мистер Симпсон.

— Нет, Байрон, — презрительно ответил мистер Хикс. Он был в этом совершенно уверен, потому что никого другого не читал.