Пожилая проводница распахнула дверь и, охнув от натуги, рванула вверх металлический щит, прикрывавший ступени. В тамбур со свежим воздухом ворвался незнакомый, чуть горьковатый запах.

Папа спустился вниз, выставил на платформу чемоданы и повернулся ко мне, чтобы подать руку. Но я успела уже прыгнуть, так что папе ничего не оставалось делать, только исхитриться поймать меня. Попав в самые надежные на свете руки, я перехватила неодобрительный взгляд какой-то тетки в вагонном окошке, но тут же забыла о нем, так как мы с папой перемигнулись и весело рассмеялись. Оказавшись на земле, я облегченно вздохнула. Еще бы! Я ведь в поезде загадала, что если за подобный прыжок мне не влетит, то каникулы пройдут просто здорово.

Поезд, избавившись от нас, тяжело вздохнул, потянулся, гулко хрустнув всеми сочленениями, и медленно, словно тяжелая гусеница, пополз дальше к незнакомым землям. А мое прибытие на родину предков будем считать свершившимся. Пора начать осматриваться.

Старая, вся в трещинах, густо опутавших поверхность, просевшая кое-где до земли платформа, на которой мы оказались, совсем затерялась среди леса. И только вдали, за краем платформы, виднелась какая-то избушка с небольшим клочком расчищенной земли.

Железная гусеница давно уже скрылась за поворотом, и на меня вдруг мягко навалилась оглушительная тишина. Я было собралась испугаться, что почему-то оглохла, но тут же уловила щебет птиц в глубине леса.

— Это что, и есть Белозеро? Это здесь мы жить будем? — потребовала я ответ у папы.

Но папа отмолчался — то ли не хотелось ему говорить, то ли просто не расслышал. Он стоял, запрокинув голову в небо, и лишь раздувал ноздри, словно конь из заставки к «Планете животных». Я подумала, что, может, так и надо, и тоже стала принюхиваться, чем же может пахнуть отечество. От медленно колыхавшегося марева, струившегося от земли, на нас волнами наплывал все тот же запах с легкой горчинкой, который я уловила еще в тамбуре поезда. И мне представилось, что этот воздух можно было бы пить, будь он хоть чуть-чуть погуще.