И то ли солнечные зайчики, скачущие по стенам, были тому виной, то ли что — то другое, только мы никак не могли остановиться. Рядом были остатки прошлогодней соломы, и мы втроем повалились туда, держась за животы. Если кто-то проходил рядом, то ни за что не понял бы, что здесь смеются люди. Захлебывающееся повизгивание деда Кузи, переходящее в похрюкивание, совершенно павианий, лающий смех папы (я однажды такой слышала в зоопарке), переходящий в уханье филина, и мое поскуливание, потому что громко смеяться я не могла и только дергала ногами. Мы смеялись до колик, а остановиться не могли.

Наконец мы отсмеялись, но еще долго сидели, держась за животы и всхлипывая.

Чуть попозже папа все же вернулся к верстаку и приладил руль.

— Ну, попробуй!

Я взялась за руль и уселась на новое сиденье, слегка согнув ноги в коленях. Оказалось очень удобно — словно садишься на большой трехколесный велосипед, а не на метлу, и держаться гораздо лучше. А то я заметила по ночному полету, что не очень-то удобно управлять метлой, держась за черенок. Метла все время забирает в сторону той руки, которую я держу на ручке впереди. Да и, если честно, попе не очень удобно долго сидеть на узком черенке. Ну-у, теперь полетаем!

Однако ничего не произошло. Я не смогла подняться в воздух. Я пробовала еще и еще, начала скакать по земляному полу сарая, но все тщетно. Метла меня не слушалась. Я стала потихоньку всхлипывать, стараясь сдержать рыдания, охватившие меня. Что со мной случилось? За что? Я хочу летать.

— Говорил я тебе, Тимофеич, нельзя металл ставить. Давай с дерева строганем, и вся недолга. Послушай, что тебе дед говорит. Уж я-то знаю, что можно, а что нельзя. В крайнем случае, пусть катается на простой, без сиденья.

У меня даже дыхание перехватило. Действительно, чего это я? Это же метла не хочет летать, а не я.

Папа недоверчиво пожал плечами, но отправился в глубь сарая подыскивать подходящие доски. Я всегда любила смотреть, как работают с деревом, строгают его рубанком и шкурят, тем более что это делают для меня.