«Я имею в виду ваш отказ от предложения миссис Эллингер стать ее секретарем с жалованьем в пять тысяч долларов. Кроме того, за этим может крыться многое другое».

Он взмахнул рукой так яростно, что выбил у меня из рук письмо.

«О, я прекрасно знаю, что за этим кроется», — сказал он, покраснев до корней волос.

«Так, может, вы знаете, что надо делать?» — спросил я.

Он ничего не ответил, повернулся и медленно направился к двери. На пороге он задержался и тихо спросил:

«Значит, вы действительно думаете, что мои сочинения никуда не годятся?»

Я был утомлен и раздосадован, и я рассмеялся. Это было непростительно и бестактно. Но в свое оправдание Я должен сказать, что юноша был очень глуп, я же сделал для него все, что мог, право же, все.

Он вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. В тот же день я уехал во Фраскати, IV

Калвин снова умолк; Френхем по-прежнему сидел неподвижно, и неясные очертания его головы отражались в зеркале, стоящем у него за спиной. — А что стало с Нойзом? — в конце концов спросил я, все еще обеспокоенный ощущением незавершенности и необходимостью найти связующие нити между параллельными линиями рассказа. Калвин пожал плечами:

— Не волнуйтесь, с ним ничего не стало, потому что он стал ничем. Не могло быть даже и речи о том, что он «чем-то станет». Некоторое время он, очевидно, прозябал в своей конторе, а затем получил место клерка в каком-то консульстве и весьма неудачно женился в Китае. Много лет спустя я как-то встретил его в Гонконге. Он был толст и небрит. Говорили, что он пьет. Меня он не узнал.

— А глаза? — спросил я после следующей паузы, которую сделало тягостной затянувшееся молчание Френхема.

Потирая подбородок, Калвин задумчиво посмотрел на меня в полутьме.

— Я ни разу не видел их со времени моей последней беседы с Гилбертом. Судите сами. Что до меня, я так и не нашел связи…