С лестницы тени плавно соскальзывали в прихожую. Зеркало было перечеркнуто отражением темных контуров перил и мерцающего полукруга люстры. Это все, что ему удалось разглядеть. У самой двери тени густели. Дальше они растворялись в сумраке между полом и потолком. Он пошарил в кармане, нашел спички и зажег зажатую в руке тонкую восковую свечку. Держа крохотный огонек над головой, он повернул ручку двери и шагнул в комнату. Оттуда дохнуло пылью и древесной трухой. Странно как защемило сердце, как откликнулось воображение. Старушки плетут кружево при свете луны, тонкие бледные пальцы перебирают складки парчи, на нетленных щеках рдеет младенческий румянец. Эта комната неизменно будила в нем подобные воспоминания с того самого дня, когда он впервые боязливо вошел сюда на цыпочках и не смел отвести глаз от окон, из которых виднелась неприветливая лужайка и деревья вдали. Еще он помнил, как совсем мальчишкой усаживался за клавесин, прикасался к пыльным клавишам так невесомо, что никто не слышал ни звука, а он робел, завороженный музыкой, тихо летящей ввысь. И всякий раз становилось грустно. Ему открывалась безутешная печаль в самой беспечной фуге; он перелистывал ноты, а глаза его застилали слезы, и подступала великая тоска по всему, что он некогда знал, но забыл, любил, но утратил.

С тех пор прошло невесть сколько лет, и теперь знакомое предчувствие несбыточности и тоски нахлынуло на него, стоило лишь зажечь от тонкой восковой свечки высокие свечи по краям клавесина, и в расплывающемся сиянии он увидел, как стены придвинулись теснее, а массивные стулья сжались кольцом вокруг него. Он бережно провел рукавом по запыленным, как всегда, клавишам и пробежал пальцами по ним. Как хрупко они отозвались. Как божественно печальны были дивные песенки, которые слагались на этих клавишах.