– Да тебя не узнать! – воскликнул Иван.

Чижевич махнул рукой и спросил:

– Ты где же пропадал так долго?

– В Швейцарии.

– А у нас тут, батенька, дела аховые!

– Слышал! Я поэтому и приехал.

– И хорошо сделал. Был на митинге?

– Нет! Я ведь только сегодня утром.

– Как утром?… По какой дороге?

– По Варшавской.

Чижевич в изумлении высоко поднял брови.

– Разве она не забастовала?

– Нет, как видно!

– Должна забастовать сегодня, непременно. Все дороги забастовали.

Перебрасываясь вполголоса с Иваном фразами, Чижевич наскоро глотал куски горячей кулебяки.

– Ну, брат, прощай! Некогда!

– Да что ты!

– Горим!..

– Где мы с тобой встретимся?

– На митинге! А оттуда ко мне спать!.. У тебя ведь квартиры еще нет?!

– Нет!

– Ну вот! – И он исчез.

Иван оставил Доминика и пошел бродить по Невскому.

Он незаметно очутился у Николаевского вокзала, и вокзал поразил его своей безжизненностью.

Всегда пылающий глаз его на башне был закрыт и чернел наподобие орбиты черепа; широкие ворота и двери были заколочены, и к отсыревшему фасаду жались продрогшие пассажиры – третьеклассники с узлами и мешками…

Становилось поздно.

Иван крикнул извозчика.

– Васильевский остров, к университету.

II

Убаюкиваемый мерным покачиванием дрожек и закрытый со всех сторон от мелкого пронизывающего дождя, Иван обдумывал свою речь.

Он взойдет на кафедру…

Да неужели с русским народом возможно говорить с кафедры, с трибуны?… Неужели не надо больше собираться для обсуждения своих дел в темном лесу и горах?…

Итак, он взойдет на кафедру и скажет…

Что он скажет?

«Я только что вернулся из Швейцарии! Я рвался сюда, к вам, чтобы стать в ваши ряды! Удивительные дела совершаются теперь на Руси! Вскрываются реки, скованные льдом! Трещит и вздымается лед! И вот-вот хлынут веселые весенние воды! И ни зловещее воронье, ни враждебные вихри и вьюги не скуют их снова! Товарищи!..»