С ужасом глядя на него, я сказал шепотом:

– Ты коммунист?

Он сердито махнул рукой:

– Никакой я не «ист», ни такой, ни этакий… Слышал ты что-нибудь об Османне?

Конечно же, я не слышал об Османне и, конечно же, не посмел признаться в этом.

– Как же! Имя знакомо, только… Точно не припоминаю… А что?

Он великодушно не обратил внимания на мою совсем детскую ложь. Великодушие его ранило меня больнее, чем если бы он высмеял меня.

– Османн был мэром Парижа при Наполеоне.

– Что?

Мне показалось, что я ослышался.

– Он сделал Париж.

В такой степени я все-таки не был невежественным.

– Но как же?… А Нотр-Дам, Лувр…

– Алмаз, благодаря ему ставший бриллиантом. Он не пожалел ветхих кварталов, снес эти тесные, сырые гнезда плесени и заразы. Он проложил дороги, создал целую систему проспектов и кольцевых магистралей, в том числе знаменитые бульвары. Он освободил от построек реку, ее берега, площади, парки. Он создал современный Париж, создал то, благодаря чему Париж считается столицей мира… А ведь у этого человека, у этого гения даже архитекторов не было. У эпохи той не было своего стиля. Бездарные эпигоны обсасывали ренессансное, барочное наследие, из дешевых башенок и завитушек воздвигали какую-нибудь громадную Оперу, и везде – неуклюжие балки, чугунные решетки, лепные украшения, балюстрады… Сколько бы смог тот же самый Ос-манн сделать в более благодатное время! С более благородными, легче поддающимися обработке материалами! И с архитекторами, владеющими стилем!

Мы возвращались в центр на трамвае. (Мать в те годы работала на площади Йожефа, и, когда мне удавалось подождать ее после работы, чтобы вместе пойти домой, это было настоящим праздником. У отца, на паровозном заводе, было интересно; у матери, в конторе, хорошо.) По дороге я не смел раскрыть рот и радовался, что могу помолчать.