Всё кончалось тем, что укрощённое соломенное Чучелище под угрозой спринцовки послушно отплясывало, по-бабьи помахивая над головой платочком, время от времени злобно огрызаясь и скрежеща соломенными зубами, так что ребятишки в публике помирали от хохота.

А после того как посрамлённый, поникший и раскисший злодей понуро удалялся, Коко снова брался за скрипку, а поросёнок в восторге вскакивал на дыбки, маршировал и дудел в рожок мотив песенки своей скромной мечты…

Так повторялось из вечера в вечер, на каждом представлении… Но вот однажды, когда тысяча четыреста девяносто пять мальчиков и тысяча пятьсот пять девочек, шаркая ногами, толпились в проходах, со смехом расходясь из цирка, за кулисами, в длинном коридоре, где расположены конюшни, ослятники, слоновники, зебрятники, тигровники и гиппопотамники, словом, стойла для всех цирковых животных, раздался отчаянный поросячий визг. Поросёнок Персик с разбегу влетел в уборную, где сидел, смазывая с лица грим, клоун Коко, и, жалобно повизгивая, показал три капельки крови, выступившие на розовой гладкой коже в задней части туловища.

— Ах, бедняжка! — сокрушённо воскликнул Коко, сочувственно почесав поросёнку ушки. — Ну, я ему сейчас покажу!

Он схватил спринцовку и выскочил в коридор. Поросёнок, перестав хныкать, любопытно просунул нос в щёлку двери и стал подглядывать, что будет.

Коко догнал долговязое Чучелище в тот момент, когда оно пыталось спрятаться за угол загородки для слонов.

— Ну-ка, отвечай, дрянное ты Чучелище, — строго сказал Коко, — отвечай, зачем ты уколол вилкой бедного поросёнка? Что он тебе сделал? Чучелище закачалось, зашуршало и пробурчало виновато, но злобно:

— Умгрушшушшшушшшу!

— Не притворяйся, — строго сказал Коко, хмурясь. — Кто ты такой? Простое огородное, дикое чучело или образованное, дрессированное, культурное Чучелище? Отвечай! Не шурши, как огородный дурак над капустной грядкой, говори по-человечески. Для чего я ввинтил в твою пустую башку разговорный аппарат!