Вот он, босой, с подвернутыми штанами, заткнув кухонный нож за отцовский кушак, изображает разбойника с большущей дубиной в руке. А глаза! Господи создатель – совсем как у разбойника! А Шолом выступал в роли бедного еврея. С толстой палкой в руке, с подушкой вместо горба, в шапке, вывернутой наизнанку, пошел он, бедняга, просить милостыню и заблудился в лесу. Лес – это ребята. И Шолом, сын Нохума Вевикова, нищий, ходит между деревьями, опираясь на свою палку, ищет дороги и встречается с разбойником Меером. Разбойник выхватывает из-за кушака нож и подступает к нему, распевая по-русски:

Бедняк Шолом слезно просит его сжалиться если не над ним, так над его женой и детьми. Она останется вдовой, а дети сиротами. Разбойник Меер хватает его за горло, кидает на землю… Но тут приходит учитель – и начинается:

– Ну, положим, этот, – он показывает на своего собственного сына, – так ведь он негодяй, бездельник, богоотступник. Но ты, сын Нохума Вевикова, разве он тебе ровня, этот выкрест!

Наш учитель, раввин реб Хаим, был в какой-то степени провидцем: много лет спустя его сын Меер из Медведевки, ставший впоследствии знаменитым артистом Медведевым, действительно переменил веру. Впрочем, нужно сказать, что заповедь «Чти отца своего» он выполнял, как добрый еврей, самым достойным образом: он купил дом в Ракитном для своего старого бедняка-отца, «осыпал старика золотом», приезжал к нему каждое лето, привозил подарки для всей родни. И раввин реб Хаим, не знавший, что сотворил его сын, для того чтобы называться «артистом императорских театров», имел счастливую старость. Но возвращаемся снова к его детству, когда Меер из Медведевки еще и не предполагал, даже во сне не видел, что он будет когда-нибудь называться Михаилом Ефимовичем Медведевым и прославится на весь мир.