Забравшись в пятницу после хедера или в субботу после обеда, а иной раз в праздник под вечер на высокую Воронковскую гору, «вершина которой почти достигает облаков», товарищи ложились ничком в траву или на спину, лицом к небу, и Шмулик принимался рассказывать сказку за сказкой: о царевиче и царевне, о раввине и его жене, о принце и его ученой собаке, о принцессе в хрустальном дворце, о двенадцати лесных разбойниках, о корабле, который отправился в Ледовитый океан, и о папе римском, затеявшем диспут с великими раввинами; и сказки про зверей, бесов, духов, чертей-пересмешников, колдунов, карликов, вурдалаков; про чудовище пипернотер – получеловека-полузверя, и про люстру из Праги. И каждая сказка была полна своей прелести, своего аромата, своего особого очарования.

Товарищ его, Шолом, сын Нохума Вевикова, слушал, развесив уши и разинув рот, пожирая глазами занятного паренька с розовыми щечками и мечтательными глазами.

– Откуда ты все это знаешь, Шмулик?

– Глупый ты, это все пустяки! Я еще знаю, как нацедить вина из стены и масла из потолка.

– Как же это можно нацедить вина из стены и масла из потолка?

– Глупый ты, и это чепуха! Я даже знаю, как делают золото из песка, а из черепков – алмазы и брильянты.

– А как это делают?

– Как? А с помощью каббалы! Наш раввин ведь каббалист, кто этого не знает! Он никогда не спит.

– Что же он делает?

– Ночью, когда все спят, он один бодрствует. Сидит и занимается каббалой.

– А ты видел?

– Как же я мог это видеть, если сплю?

– Откуда же ты знаешь, что он занимается каббалой?

– А кто этого не знает! Даже малые дети знают. Спроси кого хочешь. То, что может сделать наш раввин, не сделает никто. Захочет – и перед ним открыты все двенадцать колодцев с живым серебром и все тринадцать садов чистого шафрана; и золота, и серебра, и алмазов, и брильянтов там, как песку на дне морском… Так много, что и брать не хочется.