Другой сказалъ:
— Этой философии я не понимаю. Вселенский Духъ, мировое движение — все это не для моей скромной головы. Для меня искусство неотделимо отъ аудитории; то, чего никто не видитъ и не слышитъ, не есть для меня искусство. Искусство есть то, что движетъ сердцами людей; и потому верхъ искусства для меня — человеческая ръчь. Если бы меня накануне рождения спросили, какимъ я хочу быть художникомъ, я бы сказалъ: хочу быть ораторомъ. Помните вы описание оратора у Гейне, въ письме изъ Англии? Оно изумительно. Только одна деталь мъшаетъ: его ораторъ маленькой, невзрачный человекъ. Это нехорошо. Греки не пустили бы его на кафедру. Ораторъ долженъ быть Каlоs 'agathos, рослый, статный, мужественный, плечистый, широкобородый, съ голосомъ, въ которомъ звучали бы все ноты — отъ шелеста ветерка по трав до грохотовъ обвала. Онъ всходитъ на трибуну лъниво, апатично, на лице усталость, въки полуопущены; первыя слова его неловки, негладки, полны запинокъ, и лишь понемногу онъ оживляется и овладъваетъ вопросомъ. Онъ анализируетъ и критикуетъ. Онъ логиченъ, корректенъ и сухъ; онъ приводитъ факты, сопоставляетъ цифры, напоминаетъ, уличаетъ; онъ очень обстоятеленъ и даже немного скученъ. Но постепенно въ его критикъ начинаютъ прорываться саркастичесюя нотки; сначала одна безобидная шутка, потомъ другая — несколько ъдче, третья совсъмъ уже злая, и вдругъ передъ вами совершенно новый человъкъ: онъ уже не разсуждаетъ — онъ издевается. Онъ за ухо, двумя пальцами, переводить своего противника изъ одного смъшного положения въ другое; онъ обнажаетъ абсурды, которые скрыты въ тезисахъ противника, онъ двумя мастерскими штрихами шаржируетъ его слабые стороны, и каждая фраза его упирается въ хохотъ собрата.